- Мирт, с дороги! - рявкнула я девчонке, выбежавшей из прохода практически под ноги взбесившемуся боевому роботу.
Это последнее, что я помню из этой ситуации. Испуганные глаза зайки, такие голубые-голубые, боль в пробитой ноге, протестующей против рывка, и лязг несущейся на нас очумевшей машины с потасканным каркасом.
Потом все.
Потом...
Кажется, я кричала. Не уверена. Спустя какое-то время точно не кричала, даже не стонала - кончился воздух, а вдыхать отчего-то почти не получалось. Что-то внутри хрипело и клокотало.
И больно, как-же-это-больно! Такое ощущение, что мне вырвали реберную клетку. Или две. Реберных клетки.
Не смотреть. Не смотреть.
- Джина, Джина!
Очень знакомый голос едва прорезался через пелену сумасшедшей, чудовищной боли, почти выворачивающий все мои мышечные волокна наизнанку дикими судорогами.
- Только не вздумай умирать, слышишь?! Я тебя вытащу, честное слово, я... Все будет хорошо.
Писк манипулятора. Эти голубые глаза прямо надо мной.
- Не... - хрипло выдавливаю я.
Это все стимуляторы. Нам, "обсидиановцам", положено. Если бы не сумасшедшая доза химии в той части крови, которая еще во мне плескалась (иногда выплескиваясь наружу), фигушки я бы сказала хоть слово.
- Не мехом. Убьюсь.
Только не роботом. Не приведи Бог-из-Машины. На большее меня не хватило. Наверное, будь я целее, это был бы кашель. А получился набор подергиваний, судорожных и булькающих сиплых вздохов и чего-то еще.
И почему-то последней мыслью, удивительно спокойной и отчетливой на фоне этого пиздеца, была: "Прости, мама, мы так и не встретились".
Почему перед смертью я вспомнила женщину, выбросившую меня?..
- Твою мать. Вот уродство-то.
Это, наверное, ожидала услышать от меня Мирт, сидящая возле койки. Выглядела она так, будто бы это ее почти расхреначила вот такенная металлическая дура. Наверное, это все ее идиотское дежурство возле страдающей отходняком меня.
А я хранила молчание. Смотрела в стенку, как заправской обитатель Оранжереи.
Ходить нельзя, резко двигаться нельзя. Жрать ничего нельзя. Алкоголь, стимуляторы, сигареты - НИ-ЧЕ-ГО нельзя.
Да лучше бы я сдохла. До этого месяц в несознанке, теперь вот, пожалуйста - уже в адеквате, но физически - почти овощ. Умалчивая о всяческих унижениях, разумеется.
Сидящая на полу зайка стала потихоньку клевать носом. Умаялась, стало быть. Ах, бедненькая.
К горлу подкатил ком. То ли меня от этого всего тошнит, то ли просто сейчас разревусь. Проклятье. Как это все отвратительно. Если бы тогда Мирт не задержали, охранный бот ИР-896, ласково прозванный "Размозжителем", не сделал бы прописанное в его названии со мной.
- Не хочу. - вырвалось у меня.
- Что? - девчушка встряхнулась, подняв на меня взгляд.
Голубые-голубые глаза. Как я ее ненавижу.
- Я не хочу тебя больше любить. - пояснила я, глядя на собеседницу исподлобья, - И не хочу больше за тебя умирать.
Мы вместе уже то ли три, то ли четыре года. Сходились, расходились - все как у всех. И я чувствовала, как иррационально и зло я сейчас все перечеркиваю. Уже действительно насовсем.
По сути, ну в чем эта дуреха виновата? Что задержали? Не ее вина. Что выскочила жестянке под ноги? Торопилась мне на помощь, не посмотрела радар.
И все равно. Не хочу, не хочу, не хочу. Никогда больше.
Мирт, во все глаза (голубые, черт возьми, ненавижу теперь этот цвет) смотревшая на меня, вдруг кивнула.
- Хорошо. Но... - она потерла переносицу указательным пальцем левой, рабочей, руки, прежде чем уточнить, - Мне обязательно прямо сейчас уходить?
Первым порывом было кивнуть. Но я промолчала. Я понимала, о чем она. От этого было еще больше тошнотворно и унизительно.
- Вот и славно. - девушка, снова кивнула, выдавив улыбку.
А ночью я лежала и слушала, как она тихо плачет на кухне. Я бы рада была лежать где угодно еще, хоть на свалке, но приходилось тут. Мирт, к слову, ни разу не плакса. Мелкая по хладнокровию даст фору очень многим.
Кроме меня, разумеется.
Поэтому плачет она, а я слушаю.
Я понимаю, что я сделала, знаю, что уже завтра она будет делать все то же самое, что до этого. Нет, зая не станет изображать, будто бы ничего не случилось. Просто будет делать все во имя этой самой... крепкой дружбы, так это теперь будет зваться. Никакой двусмысленности, намеков и прочих радостей прошлых постоянно непостоянных отношений.
Я знаю, что она все равно будет меня любить. Но даже если потом я попытаюсь взять слова назад, ничего не станет как прежде.
Я зажмурилась, беспомощно хмурясь.
Мне не было стыдно. Мне просто снова было больно.
Робота из меня, как я просила, не сделали. Изуродовали, конечно, но никаких тебе шестеренок в тушке.
Да и раньше, прямо скажем, красавицей я не была. Глаза жалко - с ними они перестарались, конечно. Не знаю, что они сделали, но белки сменили цвет на противоположный. Убогость.
Все очень убого. И вот, убогая я, думая об убогих отношениях, убого злюсь. Лежа. Тоже убого, разумеется.
Говорю же - жалкое, мать его, зрелище.
Это последнее, что я помню из этой ситуации. Испуганные глаза зайки, такие голубые-голубые, боль в пробитой ноге, протестующей против рывка, и лязг несущейся на нас очумевшей машины с потасканным каркасом.
Потом все.
Потом...
Кажется, я кричала. Не уверена. Спустя какое-то время точно не кричала, даже не стонала - кончился воздух, а вдыхать отчего-то почти не получалось. Что-то внутри хрипело и клокотало.
И больно, как-же-это-больно! Такое ощущение, что мне вырвали реберную клетку. Или две. Реберных клетки.
Не смотреть. Не смотреть.
- Джина, Джина!
Очень знакомый голос едва прорезался через пелену сумасшедшей, чудовищной боли, почти выворачивающий все мои мышечные волокна наизнанку дикими судорогами.
- Только не вздумай умирать, слышишь?! Я тебя вытащу, честное слово, я... Все будет хорошо.
Писк манипулятора. Эти голубые глаза прямо надо мной.
- Не... - хрипло выдавливаю я.
Это все стимуляторы. Нам, "обсидиановцам", положено. Если бы не сумасшедшая доза химии в той части крови, которая еще во мне плескалась (иногда выплескиваясь наружу), фигушки я бы сказала хоть слово.
- Не мехом. Убьюсь.
Только не роботом. Не приведи Бог-из-Машины. На большее меня не хватило. Наверное, будь я целее, это был бы кашель. А получился набор подергиваний, судорожных и булькающих сиплых вздохов и чего-то еще.
И почему-то последней мыслью, удивительно спокойной и отчетливой на фоне этого пиздеца, была: "Прости, мама, мы так и не встретились".
Почему перед смертью я вспомнила женщину, выбросившую меня?..
- Твою мать. Вот уродство-то.
Это, наверное, ожидала услышать от меня Мирт, сидящая возле койки. Выглядела она так, будто бы это ее почти расхреначила вот такенная металлическая дура. Наверное, это все ее идиотское дежурство возле страдающей отходняком меня.
А я хранила молчание. Смотрела в стенку, как заправской обитатель Оранжереи.
Ходить нельзя, резко двигаться нельзя. Жрать ничего нельзя. Алкоголь, стимуляторы, сигареты - НИ-ЧЕ-ГО нельзя.
Да лучше бы я сдохла. До этого месяц в несознанке, теперь вот, пожалуйста - уже в адеквате, но физически - почти овощ. Умалчивая о всяческих унижениях, разумеется.
Сидящая на полу зайка стала потихоньку клевать носом. Умаялась, стало быть. Ах, бедненькая.
К горлу подкатил ком. То ли меня от этого всего тошнит, то ли просто сейчас разревусь. Проклятье. Как это все отвратительно. Если бы тогда Мирт не задержали, охранный бот ИР-896, ласково прозванный "Размозжителем", не сделал бы прописанное в его названии со мной.
- Не хочу. - вырвалось у меня.
- Что? - девчушка встряхнулась, подняв на меня взгляд.
Голубые-голубые глаза. Как я ее ненавижу.
- Я не хочу тебя больше любить. - пояснила я, глядя на собеседницу исподлобья, - И не хочу больше за тебя умирать.
Мы вместе уже то ли три, то ли четыре года. Сходились, расходились - все как у всех. И я чувствовала, как иррационально и зло я сейчас все перечеркиваю. Уже действительно насовсем.
По сути, ну в чем эта дуреха виновата? Что задержали? Не ее вина. Что выскочила жестянке под ноги? Торопилась мне на помощь, не посмотрела радар.
И все равно. Не хочу, не хочу, не хочу. Никогда больше.
Мирт, во все глаза (голубые, черт возьми, ненавижу теперь этот цвет) смотревшая на меня, вдруг кивнула.
- Хорошо. Но... - она потерла переносицу указательным пальцем левой, рабочей, руки, прежде чем уточнить, - Мне обязательно прямо сейчас уходить?
Первым порывом было кивнуть. Но я промолчала. Я понимала, о чем она. От этого было еще больше тошнотворно и унизительно.
- Вот и славно. - девушка, снова кивнула, выдавив улыбку.
А ночью я лежала и слушала, как она тихо плачет на кухне. Я бы рада была лежать где угодно еще, хоть на свалке, но приходилось тут. Мирт, к слову, ни разу не плакса. Мелкая по хладнокровию даст фору очень многим.
Кроме меня, разумеется.
Поэтому плачет она, а я слушаю.
Я понимаю, что я сделала, знаю, что уже завтра она будет делать все то же самое, что до этого. Нет, зая не станет изображать, будто бы ничего не случилось. Просто будет делать все во имя этой самой... крепкой дружбы, так это теперь будет зваться. Никакой двусмысленности, намеков и прочих радостей прошлых постоянно непостоянных отношений.
Я знаю, что она все равно будет меня любить. Но даже если потом я попытаюсь взять слова назад, ничего не станет как прежде.
Я зажмурилась, беспомощно хмурясь.
Мне не было стыдно. Мне просто снова было больно.
Робота из меня, как я просила, не сделали. Изуродовали, конечно, но никаких тебе шестеренок в тушке.
Да и раньше, прямо скажем, красавицей я не была. Глаза жалко - с ними они перестарались, конечно. Не знаю, что они сделали, но белки сменили цвет на противоположный. Убогость.
Все очень убого. И вот, убогая я, думая об убогих отношениях, убого злюсь. Лежа. Тоже убого, разумеется.
Говорю же - жалкое, мать его, зрелище.