- А вообще, мне не скучно! Народ ходит – дверь палаты не закрывается! Не успеваю выгонять!
Про дверь – это всё правда! Я, как не открою глаза, оказываюсь в чьём-то обществе. То хвостатая мелочь, которую я вынес из-под машины, прибегает меня веселить и забрасывать рисунками (от них уже тумбочка не закрывается, честное слово!). То медперсонал потрындеть заглядывает, то Мист зайдёт поспать... Но, положа руку на сердце, говорить я хотел совсем не об этом.
На улице было здорово. Настоящее лето: солнышко припекает, птички поют, листва шумит. Настолько здорово, что я даже почти не расстраиваюсь из-за пролёживания всего этого великолепия на больничной койке. Ничего, не гордый, переживу. То есть нет, я – гордый! Но переживу.
Сегодня мне позволили выйти на улицу. Правда, не без костылей...но-о чего не сделаешь ради того, чтобы в своё удовольствие погреться на лавке и подышать свежим воздухом? Хотя, сейчас мне не особо-то дышалось. Да и умиротворения на душе не было совершенно, решительно никакого! Я сидел, улыбался как дурак...Да даже нет! Я не улыбался! Но как дурак. Нёс всякую чепуху. Не думаю, что Холли было интересно всё это слушать, но она слушала.
В таких ситуациях я себя не уважаю. Терпеть не могу колебаться, там, или стесняться. Я делаю то, что считаю должным, и говорю то, что считаю важным. А если нет, то это уже не я, а так – фигня какая-то.
И вот где моя залихвацкая храбрость, когда она нужна? Я вовсе не считаю, что в момент, когда...Ну, в общем, в тот момент эта самая храбрость не была со мной. Но сейчас она бы тоже не помешала!
Я сейчас держал хрупкую ручку Холли в своей руке только потому, если честно, что она сама мне её протянула. Так бы, думаю, я бы на такое не осмелился... Ничего не скажешь, герой!
Особо внимателен я был с тем, чтобы, не приведи Высшие силы, не сделать Блю больно. У неё, конечно, была повреждена другая рука, но это совсем не повод, что...совсем не повод...короче, совсем не повод. Тушканчик такая милая. Такая трогательная, такая добрая, такая... Я даже в мыслях один бред несу.
С этим всем надо что-то делать. При том что-то делать не в общеизвестном мрачном, решительно безысходном смысле.
- Холли, - я кашлянул, хотя в горле не першило. – Я...
- Да?
Девушка, будто бы вернувшись из лёгкой дрёмы, неспешно повернула голову и взглянула на меня. Взглянула просто так, с вниманием и интересом. Но я сразу смутился, смолк и отвернулся. Совершенно не хотел ничего такого делать, но сделал. Храбрец!
Более нерешительным, чем я сам, оказалось моё сердце. Оно то колотилось так, будто бы я наворачивал уже второй круг вокруг города, то затихало и уходило в подполье. По всему выходило, что решать – жить или умереть, мне придётся всё же самому! Хотя, Холли с этой задачей справится намного лучше.
- Нейтан?
В её голосе было столько искреннего беспокойства, что тянуть и не решаться дальше я уже просто не мог. Мне бы очень не хотелось волновать её...больше, чем обычно. Вот скажу ей сейчас всё, и больше волновать не буду!
- Я...
Вдох-выдох. Вдох-выдох.
- Я подумал тогда... Нет, не так. Я молился. Я хотел перед уходом ещё хоть раз увидеть тебя.
Мне было мучительно тяжело говорить. Я опустил голову и нахмурился, пытаясь проглотить вставший в горле ком. Нужно договорить. Я либо скажу сейчас, либо вообще никогда ничего не скажу.
- А теперь, знаешь. - Мне на секунду показалось, что я заплачу. – Теперь я вижу тебя почти каждый день. Я так счастлив!
Пару минувших дней я мучительно размышлял на тему того, стоит ли вообще просить Холли о разговоре. Ну, вдруг... Ну, вдруг она ко мне не испытывает того же? И если до разговора я ещё смогу на что-то надеяться, как-то жить, то что будет потом? – Неизвестно. Неизвестно никому, кроме Миста. Но Мист промолчал. И вот я...я...это...короче, и вот.
- Холли, - ком провалился туда, к сердцу. – А можно я тебя поцелую?
Про дверь – это всё правда! Я, как не открою глаза, оказываюсь в чьём-то обществе. То хвостатая мелочь, которую я вынес из-под машины, прибегает меня веселить и забрасывать рисунками (от них уже тумбочка не закрывается, честное слово!). То медперсонал потрындеть заглядывает, то Мист зайдёт поспать... Но, положа руку на сердце, говорить я хотел совсем не об этом.
На улице было здорово. Настоящее лето: солнышко припекает, птички поют, листва шумит. Настолько здорово, что я даже почти не расстраиваюсь из-за пролёживания всего этого великолепия на больничной койке. Ничего, не гордый, переживу. То есть нет, я – гордый! Но переживу.
Сегодня мне позволили выйти на улицу. Правда, не без костылей...но-о чего не сделаешь ради того, чтобы в своё удовольствие погреться на лавке и подышать свежим воздухом? Хотя, сейчас мне не особо-то дышалось. Да и умиротворения на душе не было совершенно, решительно никакого! Я сидел, улыбался как дурак...Да даже нет! Я не улыбался! Но как дурак. Нёс всякую чепуху. Не думаю, что Холли было интересно всё это слушать, но она слушала.
В таких ситуациях я себя не уважаю. Терпеть не могу колебаться, там, или стесняться. Я делаю то, что считаю должным, и говорю то, что считаю важным. А если нет, то это уже не я, а так – фигня какая-то.
И вот где моя залихвацкая храбрость, когда она нужна? Я вовсе не считаю, что в момент, когда...Ну, в общем, в тот момент эта самая храбрость не была со мной. Но сейчас она бы тоже не помешала!
Я сейчас держал хрупкую ручку Холли в своей руке только потому, если честно, что она сама мне её протянула. Так бы, думаю, я бы на такое не осмелился... Ничего не скажешь, герой!
Особо внимателен я был с тем, чтобы, не приведи Высшие силы, не сделать Блю больно. У неё, конечно, была повреждена другая рука, но это совсем не повод, что...совсем не повод...короче, совсем не повод. Тушканчик такая милая. Такая трогательная, такая добрая, такая... Я даже в мыслях один бред несу.
С этим всем надо что-то делать. При том что-то делать не в общеизвестном мрачном, решительно безысходном смысле.
- Холли, - я кашлянул, хотя в горле не першило. – Я...
- Да?
Девушка, будто бы вернувшись из лёгкой дрёмы, неспешно повернула голову и взглянула на меня. Взглянула просто так, с вниманием и интересом. Но я сразу смутился, смолк и отвернулся. Совершенно не хотел ничего такого делать, но сделал. Храбрец!
Более нерешительным, чем я сам, оказалось моё сердце. Оно то колотилось так, будто бы я наворачивал уже второй круг вокруг города, то затихало и уходило в подполье. По всему выходило, что решать – жить или умереть, мне придётся всё же самому! Хотя, Холли с этой задачей справится намного лучше.
- Нейтан?
В её голосе было столько искреннего беспокойства, что тянуть и не решаться дальше я уже просто не мог. Мне бы очень не хотелось волновать её...больше, чем обычно. Вот скажу ей сейчас всё, и больше волновать не буду!
- Я...
Вдох-выдох. Вдох-выдох.
- Я подумал тогда... Нет, не так. Я молился. Я хотел перед уходом ещё хоть раз увидеть тебя.
Мне было мучительно тяжело говорить. Я опустил голову и нахмурился, пытаясь проглотить вставший в горле ком. Нужно договорить. Я либо скажу сейчас, либо вообще никогда ничего не скажу.
- А теперь, знаешь. - Мне на секунду показалось, что я заплачу. – Теперь я вижу тебя почти каждый день. Я так счастлив!
Пару минувших дней я мучительно размышлял на тему того, стоит ли вообще просить Холли о разговоре. Ну, вдруг... Ну, вдруг она ко мне не испытывает того же? И если до разговора я ещё смогу на что-то надеяться, как-то жить, то что будет потом? – Неизвестно. Неизвестно никому, кроме Миста. Но Мист промолчал. И вот я...я...это...короче, и вот.
- Холли, - ком провалился туда, к сердцу. – А можно я тебя поцелую?