Она вздрагивает. Я вижу, как она вздрагивает, когда я задеваю дверь, и оборачивается ко мне.
- Элоиза! Ты так тихо ходишь. Я тебя не услышала. - женщина улыбается мне, чуть наклоняя голову набок.
Она часто так делает, когда смотрит на меня.
Я опускаю взгляд на канцелярский ножик в моей руке. Потом снова смотрю на Хельгу.
- Нож. Поточить карандаш хотела. Я не помешаю?
Она указывает кивком на стул возле себя.
- Я как раз чищу картошку. Ты голодная?
Присаживаюсь на стул, неторопливо и тщательно. Сегодня в школе я села мимо. Возможно, стул отодвинули, пока я не видела. Но, быть может, это я промахнулась. Лучше быть уверенной. Я расправляю юбку и наклоняюсь вперед. Прислушиваюсь к своим ощущениям и, делая первый срез, аккуратно киваю:
- ...да.
Почему-то окружающие не любят дожидаться моих ответов. Меня даже в школе часто ругают за нерасторопность. Классная руководительница, впрочем, говорит, что это "обстоятельность". Но обстоятельность - хорошее качество. Тогда почему она всегда смеется, когда говорит об этом?
Как бы там ни было, а живущие в этом доме ни разу не делали мне замечаний. Хельга всегда очень терпеливо ждет, когда я заговорю, и ни разу меня не перебила и не поторопила.
- Вот и славно. Я думаю, я в этот раз управлюсь быстро. - весело говорит женщина, откладывая в большую пластиковую миску очередную картофелину.
Я наблюдаю, как овощ с тихим стуком опускается на дно, качается из стороны в сторону. Потом смотрю на предметы в своих руках. Я думаю, что мои выкройки не менее терпеливы, чем Хельга, а поэтому смогут подождать. Я поднимаюсь с места и удаляюсь в комнату. Я чувствую спиной взгляд Хельги, но он мне не неприятен.
Вернувшись в комнату ("Это наша комната теперь, Элоиза. То есть, и твоя тоже."), я на какое-то время останавливаюсь перед письменным столом. Оглядываю взглядом лекала, линейки и разложенные по поверхности листы. Потом аккуратно кладу карандаш и канцелярский ножик в общий рабочий бардак, и возвращаюсь на кухню.
- Давай, я помогу. - говорю я, глядя на женщину, которая сейчас, когда сидит, ненамного выше меня.
Я вижу, как она снова расплывается в улыбке, куда более широкой, чем в прошлый раз.
- Конечно. Возьми ножик и доску. Сейчас я помою очищенную картошку, а ты ее нарежешь, хорошо? А я займусь мясом.
Молча иду к мойке, рядом с которой стоят доски. Вытаскиваю из подставки нож:
- Такой?
- Верно.
Это... Я не знаю, как. Мы с моей матерью никогда ничего не делали вместе. Вернее, делали, но это никогда не было так. Это было шумно, мне всегда говорили много слов, которые впоследствии оказывались грубыми. Миссис Хаггард настоятельно рекомендовала мне их не повторять... как отличить приличное общество от неприличного? Наверное, как раз по использованию таких слов. Если не используют - значит, приличные.
У нас в школе не так-то много приличных, выходит.
Я бросаю быстрый взгляд на Хельгу. Она перемещается по кухне, покачивая деревянной лопаточкой, и что-то напевает. Прислушиваюсь почти случайно - я этого не планировала.
Мне нравится. Мне нравится, что мы на кухне, проводим время вместе. Что она поет. Если я ее позову, она повернется и улыбнется. А когда я договорю, продолжит заниматься своими делами и петь. Интересно, она поет и для меня тоже?
Нож соскальзывает и стукается о доску. Я вздрагиваю и смотрю на него. Я отчего-то испытываю странное, тревожное удивление.
- Элоиза? - я слышу, как лопаточка ударяется о стойку, а мышь тем временем подскакивает ко мне, обходит меня, аккуратно касаясь моего плеча рукой, и внимательно смотрит на мои руки, безвольно лежащие по краям доски, - Ты не порезалась?
Она высвобождает из моих пальцев нож.
- Нет.
- Тогда... почему ты плачешь? - теперь взгляд женщины сосредоточен на мне.
- Я... - касаюсь руками лица, смотрю на мои ладони.
Влажные.
- Это не мое! - почему-то я паникую, - Я же не плачу. Значит, это не мое, верно? Я не порезалась, у меня ничего не болит!
- Ш-ш, спокойнее. - женщина обнимает меня, - Все хорошо. Если ты не порезалась - все хорошо. Я испугалась.
Я цепляюсь пальцами обеих рук за складки ее одежды. От кофты пахнет кухней, духами и немного - одеколоном. Это потому, что каждый раз, когда он уходит с утра на работу, они крепко обнимаются.
- Хельга... Ты ведь не моя мама. - тихо говорю я, цепляясь крепче.
В ответ я слышу что-то, имеющее успокаивающий тон. Что-то о том, что это ничего страшного. Я не уверена.
- Если... Если это правда ничего страшного, что ты не моя мама...
Я замолкаю, прижимаясь щекой к женщине. Я вдыхаю смешанные запахи кухни и духов и одеколона. Воспоминания о доме - прошлом доме, до больнице - кажутся такими далекими.
- То я все равно буду тебя так называть. Я слышала, говорят, что такое бывает. Что даже если мама не родная мама, то она все равно может считаться мамой. Я хочу так тебя называть. Это же тоже ничего страшного, да?
Пока я жду ответа, мне кажется, еще немного - и заплачу уже я.
- Элоиза! Ты так тихо ходишь. Я тебя не услышала. - женщина улыбается мне, чуть наклоняя голову набок.
Она часто так делает, когда смотрит на меня.
Я опускаю взгляд на канцелярский ножик в моей руке. Потом снова смотрю на Хельгу.
- Нож. Поточить карандаш хотела. Я не помешаю?
Она указывает кивком на стул возле себя.
- Я как раз чищу картошку. Ты голодная?
Присаживаюсь на стул, неторопливо и тщательно. Сегодня в школе я села мимо. Возможно, стул отодвинули, пока я не видела. Но, быть может, это я промахнулась. Лучше быть уверенной. Я расправляю юбку и наклоняюсь вперед. Прислушиваюсь к своим ощущениям и, делая первый срез, аккуратно киваю:
- ...да.
Почему-то окружающие не любят дожидаться моих ответов. Меня даже в школе часто ругают за нерасторопность. Классная руководительница, впрочем, говорит, что это "обстоятельность". Но обстоятельность - хорошее качество. Тогда почему она всегда смеется, когда говорит об этом?
Как бы там ни было, а живущие в этом доме ни разу не делали мне замечаний. Хельга всегда очень терпеливо ждет, когда я заговорю, и ни разу меня не перебила и не поторопила.
- Вот и славно. Я думаю, я в этот раз управлюсь быстро. - весело говорит женщина, откладывая в большую пластиковую миску очередную картофелину.
Я наблюдаю, как овощ с тихим стуком опускается на дно, качается из стороны в сторону. Потом смотрю на предметы в своих руках. Я думаю, что мои выкройки не менее терпеливы, чем Хельга, а поэтому смогут подождать. Я поднимаюсь с места и удаляюсь в комнату. Я чувствую спиной взгляд Хельги, но он мне не неприятен.
Вернувшись в комнату ("Это наша комната теперь, Элоиза. То есть, и твоя тоже."), я на какое-то время останавливаюсь перед письменным столом. Оглядываю взглядом лекала, линейки и разложенные по поверхности листы. Потом аккуратно кладу карандаш и канцелярский ножик в общий рабочий бардак, и возвращаюсь на кухню.
- Давай, я помогу. - говорю я, глядя на женщину, которая сейчас, когда сидит, ненамного выше меня.
Я вижу, как она снова расплывается в улыбке, куда более широкой, чем в прошлый раз.
- Конечно. Возьми ножик и доску. Сейчас я помою очищенную картошку, а ты ее нарежешь, хорошо? А я займусь мясом.
Молча иду к мойке, рядом с которой стоят доски. Вытаскиваю из подставки нож:
- Такой?
- Верно.
Это... Я не знаю, как. Мы с моей матерью никогда ничего не делали вместе. Вернее, делали, но это никогда не было так. Это было шумно, мне всегда говорили много слов, которые впоследствии оказывались грубыми. Миссис Хаггард настоятельно рекомендовала мне их не повторять... как отличить приличное общество от неприличного? Наверное, как раз по использованию таких слов. Если не используют - значит, приличные.
У нас в школе не так-то много приличных, выходит.
Я бросаю быстрый взгляд на Хельгу. Она перемещается по кухне, покачивая деревянной лопаточкой, и что-то напевает. Прислушиваюсь почти случайно - я этого не планировала.
Мне нравится. Мне нравится, что мы на кухне, проводим время вместе. Что она поет. Если я ее позову, она повернется и улыбнется. А когда я договорю, продолжит заниматься своими делами и петь. Интересно, она поет и для меня тоже?
Нож соскальзывает и стукается о доску. Я вздрагиваю и смотрю на него. Я отчего-то испытываю странное, тревожное удивление.
- Элоиза? - я слышу, как лопаточка ударяется о стойку, а мышь тем временем подскакивает ко мне, обходит меня, аккуратно касаясь моего плеча рукой, и внимательно смотрит на мои руки, безвольно лежащие по краям доски, - Ты не порезалась?
Она высвобождает из моих пальцев нож.
- Нет.
- Тогда... почему ты плачешь? - теперь взгляд женщины сосредоточен на мне.
- Я... - касаюсь руками лица, смотрю на мои ладони.
Влажные.
- Это не мое! - почему-то я паникую, - Я же не плачу. Значит, это не мое, верно? Я не порезалась, у меня ничего не болит!
- Ш-ш, спокойнее. - женщина обнимает меня, - Все хорошо. Если ты не порезалась - все хорошо. Я испугалась.
Я цепляюсь пальцами обеих рук за складки ее одежды. От кофты пахнет кухней, духами и немного - одеколоном. Это потому, что каждый раз, когда он уходит с утра на работу, они крепко обнимаются.
- Хельга... Ты ведь не моя мама. - тихо говорю я, цепляясь крепче.
В ответ я слышу что-то, имеющее успокаивающий тон. Что-то о том, что это ничего страшного. Я не уверена.
- Если... Если это правда ничего страшного, что ты не моя мама...
Я замолкаю, прижимаясь щекой к женщине. Я вдыхаю смешанные запахи кухни и духов и одеколона. Воспоминания о доме - прошлом доме, до больнице - кажутся такими далекими.
- То я все равно буду тебя так называть. Я слышала, говорят, что такое бывает. Что даже если мама не родная мама, то она все равно может считаться мамой. Я хочу так тебя называть. Это же тоже ничего страшного, да?
Пока я жду ответа, мне кажется, еще немного - и заплачу уже я.